Cветлана Ширанкова

Принцесса vs Дракон

- Отпусти ты меня, чудовище, дай уйти!
Всё равно сбегу, не вставай на моём пути.
Проползу по скалам, вниз утеку водой,
Ароматом яблочным, вереском, резедой,
Хоть ужом, хоть скользкой жабой, в конце концов…
Почему же ты отворачиваешь лицо?
Надоело быть подлецом?

- Подбери-ка сопли, девочка, где платок?
В одиночку здесь не сможет пройти никто -
Сквозь завалы, щели, оползни, ледники...
Лучше ты себя для рыцаря сбереги.
Ритуал давно отлажен, не нам менять:
Пусть сперва герой в бою победит меня
И спасёт свою прекрасную госпожу.
Вот тогда ступай, красавица, не держу.

Я закрою дверь, поверх наложу печать.
Ей – кричать и плакать, мне – пить остывший чай,
Заливать чужую тайну, гасить пожар.
Приезжал твой рыцарь, милая, приезжал,
У ворот стоял, шатался, дрожмя дрожал,
Киноварью сплёвывал, смахивал липкий пот,
А за ним старуха в чёрном кривила рот,
Хоть и знала, что вот-вот его заберёт.
В королевстве вашем язва, чума и мор,
Не набат по мёртвым воет – вороний хор,
Пепелища – пир для крыс и собачьих стай,
Как гнилой орех, столица внутри пуста.
И пока твой рыцарь, девочка, мог дышать,
Я поклялся привязать тебя, удержать,
Запереть на сто замков, потерять ключи,
Если надо - одурманить и приручить.
Дразнит ноздри терпкий яблочный аромат.
Нынче ночью будет сказочный звездопад,
Мы пойдём вдвоём на башню под россыпь искр,
Ты забудешь всё, что раньше тянуло вниз,
И отдашь тоску и боль золотой звезде.

Слишком тихо... Где ты, девочка? Где ты? Где?!!

Reine de chaos
"Звали его Иешуа"

И ты, вероятно, спросишь: какого лешего?
А я отвечу пафосно: было нужно.
Ну, в общем, кажется, звали его Иешуа,
Мы пили красное поздней ночью из чайных кружек.

И он как-то очень свежо рассуждал о политике
И все твердил: мол, нужна любовь и не надо власти.
И вдруг сказал: "Ты уж не сочти меня нытиком,
Но я устал, понимаешь, устал ужасно.

Стигматы ноют от любых перемен погоды,
И эти ветки терновые к черту изгрызли лоб.
Или вот знаешь, летом полезешь в воду,
И по привычке опять по воде - шлеп-шлеп...

Ну что такое. ей-богу. разнылся сдуру.
Что ж я несу какою-то ерунду?!
... Я просто... не понимаю, за что я умер?
За то, чтобы яйца красили раз в году?

О чем я там, на горе, битый день долдонил?
А, что там, без толку, голос вот только сорвал.
Я, знаешь ли, чертов сеятель - вышел в поле,
Да не заметил сослепу - там асфальт.

И видишь ведь, ничего не спас, не исправил,
А просто так, как дурак, повисел на кресте.
Какой, скажи, сумасшедший мне врач поставил
Неизлечимо-смертельный диагноз - любить людей?"

Он сел, обхватив по-детски руками колени,
И я его гладила по спутанным волосам.
Мой сероглазый мальчик, ни первый ты, ни последний,
Кто так вот, на тернии грудью, вдруг понял сам,

Что не спросил, на крест взбираясь, а надо ли?
(У сероглазых мальчиков, видимо, это в крови).
... А город спит, обернувшись ночной прохладою,
И ты один - по колено в своей любви.

Габриэль

***
У д'Артаньяна кончились деньги, улицы, у д'Артаньяна кризис прожитых лет,
На подоконнике комнаты квохчет курица, и не осталось искренних на земле,
От д'Артаньяна снова друзья разъехались, у них опять каникулы, урожай.
Он пьет вино, на небо глядит с прорехами и думает куда-нибудь уезжать.

У Арамиса лысина на макушке вот, у Арамиса белый воротничок,
Стихи не пишутся, он и не пьет, не кушает, он руку тянет - нет, не найти плечо,
От белошвейки письма не доставляются, сирень за окнами кельи цветет пока.
Он всех зовет на ужин и проставляется и думает, что у Бога опять в руках.

А у Портоса осень, охота, общество, ему бы заготовить на зиму все,
Над замком флаг баронский еще полощется, и пастор говорит, что Бог всех спасет,
Портос ночами думает и ворочается, его тревожит печень и суета,
Он написал Атосу глубокой ночью четыре непривычных ему листа.

Атос сидит один и уже не думает - всю жизнь продумал, можно теперь сидеть.
Он пьет, конечно. Ночь непривычно лунная. Таких не бывает в двадцать и в тридцать лет.
Свеча горит, и с улицы веет осенью, Атос читает письма, терзает ус.
Ему здесь все понятно: и волос с проседью, и бес в ребро, и эта живая грусть.

Атос берет перо и выводит весело строку за строчкой, спьяну легко писать.
Наутро д'Артаньян напевает песенку и выезжает в гости на полчаса.
Наутро Арамис, выбриваясь начисто, опять забывает слово из "Отче наш".
Портос же велит седлать и потом дурачится, и требует охоту на кабана.

Атос сидит, вино уж давно закончилось, хорошее - так вообще еще в феврале.
Он ставит точку. "Это не одиночество. Встречаемся послезавтра у д'Эрбле".

Ольга Громыко

…А кого-то время не лечит,
А кому-то – прижаться б к кому-то.
Кто-то скажет: за утром - вечер,
Кто-то скажет: за ночью – утро.

А кому-то обрыдли вина,
А кому-то и пиво в радость.
Кто-то ищет горечь в калине,
Кто-то в ней же находит сладость.

А кому-то – греться на печке,
А кому-то – тонуть в сугробах.
Кто-то бьет чужие сердечки,
Кто-то любит до крышки гроба.

А кому-то благ не хватает,
А кому-то – вернуть бы маму…
Кто-то клад откопать мечтает,
Кто-то машет киркой упрямо.

Кто-то учит - а кто-то судит,
Кто-то верит- а кто-то спорит,
До чего ж мы смешные, люди…
До чего ж мы дурные - вдвое…

Кошка
...Кошка лапкой когтистой
Перепутала смело
Нитку сумрачно-мглистую
С ниткой солнечно-белой

Сталь о сталь искры бросила
В мраке бранного ада
И сплелись в мост над пропастью
Два столкнувшихся взгляда

"Что ж ты сделала, киска?
Брысь отсюда, неряха!"
И распутала нитки
Вниз взглянувшая пряха...

Конь рванулся, пришпоренный;
Меч стряхнул капли вязкие
И закаркали вОроны
Над несбывшейся сказкою

...и истаяло тихое
только кошке услышать:
...- Милый мой... - в хриплом выдохе...
...- Я люблю тебя, рыжая...

Дети Сумерек (Шелена)

...Ей отмерено время
Между светом и тьмою…
Непосильное бремя –
Оставаться собою,
Быть ни тем и ни этой
Но обоими сразу,
Ни живой, ни отпетой,
Лишь по сердца приказу
Поступать. Даже если
Разорвут его в клочья
Те, кто день славят песней
Те, кто шастают ночью.
Мало тех, кто поймут
Сумрак... Тех, кто поверят -
Он не враг, и ведут
В обе стороны двери...
…Кем - не знаю ответа -
Суждено ей когда-то
Стать? Весенним рассветом -
Или зимним закатом?

***
Отныне
Забудь мое имя
Забудь мой голос, улыбку, объятия, цвет моих глаз

Как листья
Сожги мои письма
Сожги свои чувства и клятвы, случайно связавшие нас

Напрасно
Не трать дней прекрасных
Не жди в темноте у двери, что мои раздадутся шаги

Навечно
Предай нашу встречу
Предай меня, выстави на смех, скорее утешься с другим

Однажды
Пусть станет неважным
Пусть станет ненужным когда-то безумно желанный ответ

Так лучше,
Так лучше, послушай,
Чем если ты горько заплачешь, узнав, что меня больше нет…

Winseros

Первый, ответь, я же знаю, ты там на связи.
Первый, тут все мертвы, ну а я - подавно.
Первый, я так безнадежно и крепко связан.
Что это не кажется больше таким забавным.

Первый, я так устал от луны и фальши,
Первый, что будет дальше?

Первый, когда я уеду уже отсюда?
Первый, когда наконец мне откроют двери?
Думаешь, я не верю в добро и чудо?
Хуже, дружище. Я до сих пор в них верю.

Я понимаю, работа там, опыт, и стаж, но
Первый, мне очень страшно.

Первый, тут даже чайки кричат от боли.
Первый, и этих чаек могу понять я
Первый, и я боюсь, то ли смерти, то ли
Монстра, давно живущего под кроватью.

Первый, тут кто-то есть..? Показалось. Нервы.
Первый, ответь мне, первы...

Nary Shikamary

***
Ты не поверишь даже. Это — крайняя мера.
Видя тебя ночами, чувствую, что я жив.
Ты для меня однажды стала дурным примером.
Знаешь, в моем коктейле кончилось время лжи.
Офисный ангел грустен — Бог сегодня не в форме,
Хмуро глядит в окошко, помнит свою игру,
Так не хватает света, чтобы было все в норме.
И потерялась книга: «Практикум по добру».
Знаешь, однажды ночью, наперекор науке,
В доме зажгутся свечи, и за твоим окном
В небе возникнет ангел, пьяный, с серьгою в ухе,
Скажет, что этой ночью надо думать о нем.

Тим Скоренко
Сильвия и Кристина

Рассказывай мне о том, как была счастливой, красивой и, естественно, молодой,
Весёлой, беспокойной и торопливой, семейной неповторимой кинозвездой.
Шарфы вязала, на стенах – твои картины, на кухне – аппетитнейшая еда.
Близняшек звали Сильвия и Кристина, и каждая – как утренняя звезда.
Рассказывай, как ты с ложечки их кормила, как Сильвия первой сделала первый шаг,
Как обе они удивлялись большому миру, и жизнь была удивительно хороша,
Как муж приходил после трудной своей работы, как на руки брал их, со смехом их щекотал,
Под душем смывал отголоски дневного пота, и вместе с тобою дышал абсолютно в такт.
Рассказывай мне о том, как они шли в школу, учились неплохо, но было куда расти,
Как в пятом Кристина вовсю увлеклась футболом, а Сильвия сочинила свой первый стих.
Как ты говорила друзьям: восхищённо, гордо, и муж раздувался от радости, точно слон,
Как пьяный водитель в восемьдесят четвёртом чуть-чуть их не сбил: но, бывает же – пронесло.
Рассказывай мне о том, как потом был колледж, Кристина ушла в экономику с головой,
У Сильвии появился какой-то кореш, от вечного передоза едва живой.
Как ты её вверх тянула – и получилось: она вернулась в обыденный твой мирок,
Пошла в медицинский, а после детей лечила от экстази, коки и музыки в стиле рок.
Кристина становится брокером, бизнес-леди, играет на бирже, серьёзна, строга, умна,
С утра на работу на новой машине едет, а ночью легко отдаётся в объятия сна.
Рассказывай мне, как Сильвия вышла замуж, но что-то не навещает уже давно,
Она родила мальчишку, ты точно знаешь, по-моему, позапрошлой ещё весной.
И Бог с ними – пусть они счастливы, эфемерны, рассказывай мне, рассказывай мне о них,
Жаль муж не дожил: что сделаешь, все мы смертны, плохие воспоминания схорони.
Рассказывай мне, как однажды весенним утром они приедут тебя навестить, и ты
Посмотришь на них с материнской улыбкой мудрой, сама захмелев от собственной доброты.

Я сдам тебя на руки доктору, он хороший. Он лучше других дипломированных докторов.
Ты ляжешь в постель, и тогда вот, в постели лёжа, увидишь во сне, как с капота капает кровь.
Как капает жизнь с капота старого “Форда”, как замирают стрелки твоих часов.
Ведь мир оборвался в восемьдесят четвёртом под визг неполностью выжатых тормозов.

Графиня Барбосса

И когда ты решишь, что уже было всё – и мели, и рифы, и терпкий ром, ты с последней надеждой хватался за доски, и в ушах звенело «мы всё умрём», когда проклял последним вздохом и нож в голенище и дублоны в своём кошельке, ты очнёшься, может не сразу же, но очнёшься где-нибудь на песке.
Вспомнишь бурю, и неба темень, и рваные паруса, и как люди в бурлящую воду падали, чтобы потом на светлые небеса.
Вспомнишь мальчика Джима Хокинса, которым ты тоже когда-то был, как вместо того, чтоб вернуться к матери, на Кубу с морскими волками плыл, как долго отращивал бороду, как лихо вставил себе серьгу, и как с тоской ты глядел на сушу, и думал – я больше там не смогу.
Карибы тебя матросили, как гулящая девка сельского дурака, но из щенка вышел Черный Пес, пусть в драке когда-то вышибли левый глаз и вконец огрубела твоя рука.
Ты решишь, что всё уже кончилось, но в веки опалит солнце, и губы нещадно защиплет соль, и голос, такой знакомый, что страшно, зашепчет – Джимми, мой мальчик, пойдём домой. Увидишь её измождённое, такое худое лицо, паутиной седые волосы, кольцо на пальце, подаренное отцом. Ухватишь давно забытое, ушедшее за края, передник, оборки белые, такие что с непривычки глаза горят.
Решишь, а не сам ли Бог, или может быть Черт Морской, тебя, дуракая, из пучины вытащил, возможно причина – простой просчет. А потом с удивлением чувствуешь, как что-то из глаз на песок течет.
Встанешь, вдруг станешь мальчиком, легким морским пером, и она уведёт тебя за руку, домой, в Адмирал Бенбоу.

Тим Скоренко
Снайпер

Всё дело не в снайпере: это его работа, он просто считает погрешность и дарит свет, прицел, запах пота, и выстрел — восьмая нота, и нет ничего романтичного в этом, нет. Ни капли романтики в складках небритой кожи, в измученном взгляде — страшнее всех параной, он так — на винтовку, на спуск, на прицел похожий — чудовищно сер, что сливается со стеной. Поправка на ветер, ввиду горизонта — тучи, движение пальца, родная, давай, лети, он чует людей, как по подиуму, идущих, и смотрит на них в длиннофокусный объектив. Ребёнок ли, женщина, это не так уж важно, холодные пальцы, холодная голова, бумажный солдат не виновен, что он бумажный, хорват же виновен, к примеру, что он хорват. Все лягут в могилу, всех скосит одна перчатка, по полю пройдётся прицельный железный серп, бредущие вниз постепенно уйдут из чата: серб тоже виновен, постольку поскольку серб.

Мы вместе на крыше. Мой палец дрожит на кнопке. Я весь на пределе, поскольку ловлю момент, когда же он выстрелит, жмётся в бутылке пробка, он — главный на крыше, я — просто дивертисмент. Снимаю глаза, чуть прищуренные, так надо, снимаю движение взгляда, изгиб плеча, ты здесь, в объективе, небритый хозяин ада, сейчас заменяющий главного палача. Ты Бог мой, мишень, ты мой хоспис, моя отрава, моё хладнокровие, снайпер, готово сдать, а я всё снимаю твоё — эксклюзивно — право прощать и наказывать, путать и расплетать. Ты в фокусе, снайпер, ты — фокусник под прицелом — с прицелом в руках, с перекрестием на зрачке, в момент фотоснимка ты перестаёшь быть телом, карающий идол на крошечном пятачке. Лишь десять секунд ты их гонишь, как мячик в лунку, по пыльной дороге в колёсных стальных гробах; модели твои — точно лица с полотен Мунка, не знают о том, кем решается их судьба.

А он говорит мне с улыбкой, снимай, фотограф, я знаю твой стиль, я журналы твои листал, я тоже умею быть умным, красивым, добрым, таким же, как все, без вживлённого в глаз креста. Но помнишь, вчера на пригорке, вон там снимал ты каких-то вояк, поедающих сыр с ножа? Я палец на кнопке держал полминуты с малым.

Но я милосердней тебя. И я не нажал.

wolfox
эссе хомо

быть волком - это значит: бежать с волками, по-волчьи выть, век меряя по луне. двор принимать за лес, а асфальт за камень, поняв однажды - разницы, в общем, нет. быть волком - это значит, быть частью стаи, "волк-одиночка" - суть романтичный бред, и схема жизни ныне твоя простая: клыки и бег, увидимся в сентябре. а в сентябре подует холодный ветер, ты выйдешь на охоту в твой город-мир... быть волком - раздвигаются прутья клеток, и нет тебе ни дома и ни тюрьмы. быть волком - это значит не отступаться, смеяться в небо - хрипло, пускай как рык... у волка есть свобода, поверьте, братцы, свобода слома рамок любой игры.

быть кошкой - это значит: твой шаг неслышен на тайных тропах времени и планет, твои все чердаки, все замки и крыши, тебе нигде отныне преграды нет. в твоих глазах плескается тихий омут, а в нем танцуют твист табуны чертей, в твоих глазах тонули - и ныне тонут, и радужка чуть светится в темноте. быть кошкой - иль котом, это равнозначно - жить девять жизней, девятью девять душ. коты не обижаются и не плачут, но мир исчезнет, если они уйдут. быть кошкой - это значит, лечить болезни касаньем рук, движением головы, в хитросплетеньях слухов, обмана, лести всегда уметь почуять себя живым, всегда уметь одним появленьем рядом любой клубок смотать или распустить. у кошек есть своя, всекошачья правда - ты станешь тигром, если ее постиг.

быть зверем - это просто быть чуть иначе, чуть больше, заступая за грань ногой. быть зверем - это... черт, это нет, не значит оправдывать себя, мол, блин, я - другой! быть зверем - не отмазка, не оправданье, не алиби отныне и до звонка, быть зверем - слышать шепот соседних зданий, и сердце магистралей держать в руках. быть зверем - не понты, не тупая мода, не подражанье, и никакой не стиль. быть зверем - быть как пламя, и быть как воздух, как блеск алмаза, как ручеек в горсти, бродить весной по парку и по аллеям, в дырявых кедах шлепая по воде...

быть зверем - это значит, что ты сильнее, и ты в ответе, зверь, за своих людей.

Нинквэнаро

О таких говорят - "не встречайся, не подходи, ведь они не доживут не только что до седин, им не отмерено даже тридцати..."
Впрочем, они это знают и не гребет.
О таких говорят - "осторожней будь, берегись, эти просто не знают, что же такое жизнь, и они положат себя и тебя за гроши, просто раз не вписавшись в слишком крутой поворот". Их нещадно заносит, ломает по всем фронтам, их не держат давно обжитые всеми места, и их жизнь, как бутыль после дружной попойки, пуста, и конечно, они не доживут до ста...
Но они умеют платить по своим счетам.
И они умеют других прикрывать собой, не заметив, что им давно сигналят отбой;
и что тот, кто стоит за их слишком прочной спиной, им давно чужой, а может и не был свой, им плевать в слепоте их бешено-горькой любви, и у них не найти решения всех проблем, но когда крышу рвет, как срывает зажимы с клемм, не умея жить, они могут сказать "живи", и когда ты ответишь - "мне больно", скажут - "позволь, моих сил достанет поднять на себя твою боль..." - и для них это вроде доказанных теорем, и ты сможешь ответить им только одно - "Возьми".

Им дозволено чувствовать чуть больше боли, чем всем -
Только так они помнят, что были когда-то людьми.

Про девочку без каски
Казалась жизнь надежной, как скала - кренится на ветру, как каланча. Едой считается горячий шоколад, лекарством от всего - зеленый чай, хорошим днем - когда сегодня где-то ждут, хорошим вечером - когда не гонят прочь, сегодня - пара сотен на еду, работа в ночь, а после - через ночь, а между ними - носом в интернет, глотать слова с слезами пополам - слова про то, что не было и нет, что берегла - и вдруг не сберегла.
Плевать на каски, шлемы и щиты, плевать на все фронта со всех сторон. Не ты. Не ты. Ещё сто раз не ты себя в последний ставила заслон. Ещё сто раз - всегда как в первый раз, глаза слепит, и слезы горячи. Казалась жизнь надежной, как алмаз - вдруг обернулась копотью свечи. Горит углем, и хоть ты закричись.
И все равно - пока горит свеча, встаешь держать очередной рубеж: уж лучше боль, чем слезы по ночам, уж лучше бой - хотя бы без надежд.
И называть своими - этот дом, цветок в горшке, и кошку на окне, и их держать - последним рубежом, поскольку на войне, как на войне, поскольку отстоять саму себя сложней, чем форт, высотку, бастион.
... поскольку не прикрыть "своих ребят", хоть закричись, что "на себя огонь".
Поскольку легче драться, чем дышать, и жить - сложней, чем выжить, черт возьми!
...но звать - детьми - котят, щенят, мышат. Кого угодно. Только бы детьми.

***
Не людей любить - города, это небо в корочках льда, лестниц острый бег в небеса, что ещё - высчитывай сам.
Не к родным спешить, а домой, видишь - я болею зимой, видишь - я иду по стене, видишь - небо плачет по мне, видишь - я жалею навзрыд город, что под сердем зарыт, свет фонарный льется в ночи и грейпфрутной коркой горчит.
Помнишь, как хотелось - бежать, только от себя - не дано, каждый мой отчаянный шаг - если не с моста, то в окно, каждый мой нелепый побег каждый раз приводит к тебе.
Значит, мне не выжить уже, снег за горло цепко берет, если что и живо в душе - нынче непременно умрет, солнце не живет в декабре, и сердца хоронит зима, дай и мне, Господь, помереть раньше, чем поеду с ума, дай мне не сорваться на крик, дай не прогореть изнутри...
Только я дышу и дышу,
Да и подыхать не спешу.
Значит, я пока что могу? Улыбаюсь краешком губ, мелочью в кармане шуршу, собираю жизнь по рублю, если я пока что дышу, ну, а раз дышу - то люблю...
Не людей люблю - города,
Где не жить уже никогда.

***
Он так хамил, как будто бы в кармане
хранил он челюсть. Запасную. А возможно,
что он хранил их пару или тройку.
На всякий случай. А ещё в заначке
держал с десяток глаз, носов и пальцев.

Он пил дрянное нечто на площадке,
и щурился сквозь грязное стекло
на небо. Пил он залпом, и слезились
глаза его - не разобраться, с горя, или спьяну.

Он пел. Над нами бился потолок,
Как бьются волны в борт, а может, в берег.
Короче, пел. Я слушал, как он пел,
и ненавидел, тихо и до стона,
его улыбку, песни по ночам,
и резкий смех, и резкий взгляд, и резкость жестов,
и то, что он умеет не бояться,
и то, что мне не быть таким как он.

И я молчал, и ждал, когда он кончит петь.

И я не знал, что это будет слишком скоро -
Второго сердца он в кармане не носил,
а били в сердце. И не промахнулись.

Жалею страшно - это был не я.
Ещё сильней жалею - это было.
Мечтать не вредно, вредно выполнять
Свои мечты. Особенно такие.

Могилы нет. Они не умирают,
Такие, с запасными челюстями,
А стало быть - кого там хоронить?...

Я выхожу во двор, и щурюсь небу.
По небу рассекает белый голубь.
А я в кармане прячу челюсть. Запасную.

***
Что, не сдержаться? Значит, отныне - так,
Значит, считать тебе нынче осколки - не сосчитать,
Только не тронуть строкой листа и мазком - холста,
Да инструмент отложи, да струну не тронь.
Бьется из глаз, насмешлива и проста
Злость. Да вот что-то в ранах твоих пустота,
Не приживается. Но не собрать уже, не залатать:
Рвется наружу не кровь и не боль - огонь.

Знаешь, я тоже пытался - любить, кричать,
Звать, чтоб дозваться хотя бы в последний час,
Знаешь, а боль так горька, а кровь, как огонь, горяча...

Будь ты слабей, молил бы бы тебя - "Перестань!"

... ты не услышишь - ни после, и ни сейчас.
Что же, рожден свечой - так гори, свеча!
Ты отвечаешь - не можешь не отвечать.

Знаешь, в таком огне прогорает сталь.

***
А когда станет поздно до слез возвращаться назад
(ало-черен тот камень, который - ты помнишь - был бел),
Ты увидишь - до боли, до крика, до рези в глазах -
Это пламя твое выступает навстречу тебе.
И когда к тебе тянет ладони свои темнота,
Наступая на горло рассвету и новому дню,
Страх огня умирает в огне.
Нет, вернее, не так -
Умирает в решеньи подняться навстречу огню,
И - у самого края, у шага в свою тишину, -
Осознаешь одно - и простое, как самая смерть:

Это право огня - наступить на тебя, не взглянув.
Это право твоё - научится в огне не гореть.

Габриэль

…А если бы я был настоящим графом, носил камзол, и шляпу, и в ней перо, а если бы я день начинал со штрафа за угнанную лошадь (не повезло), а если бы я выткал из кружев стали себе от короля десять лет в тюрьме, так вы б меня еще веселей листали записками о любви, ну и о себе. А если бы мы с вами вот так в мазурку и даже в пошлый святочный менуэт, а если б жизнь, разлитая по мензуркам, искрилась и пузырилась на столе, а если б я вам криво сложил балладу и с вами рьяно выпил на брудершафт, - так с Богом у нас не было бы разлада и вообще бы не было ни шиша. И мы бы с вами медною бы монетой рассчитывались с нищими и с судьбой, и нам бы с вами не было бы за это – да ничего, ну разве что быть собой, ну разве что играть на сердца и святость, ну разве что с земли поднимать платки, и темной ночью землю слегка заляпать тяжелой кровью с чьей-то чужой руки. Но так, пока вращаемся в барабане испытанных на прочность чугунных дней, и в старом мутном дедушкином стакане пузырится кока-кола, не каберне, пока еще молиться умеем быстро, а верить – между делом и суетой, пока в железном ящике маслянистом торгуют честью, совестью, красотой, я буду графом тихо, вы не поймете, что мне давно в Бастилию уж пора, я буду графом молча и на излете истрепанного серенького крыла, я буду жить с открытой душою-шпагой, а кто не спрятался – я же предупредил, и если я не сделаю в ночь ни шага, то, значит, я по жизни не наследил. И пусть глаза – как порох, рука – как птица, и пусть литое тело из теплых мышц, и нынче снова с кем-то зовут сразиться, и аргумент – ну кто же, когда не мы? Действительно, не поспоришь, такое дело, а если бы я был настоящий граф, то я бы взял свое дорогое тело и аккуратно вывел бы умирать в таком безумном танце клинков и лилий, в таком веселом пении плаща и рук, что сами мне потом бы бокал налили и веки мягко смежили поутру.
Но я проснусь наутро в своей постели, увидев сон про то, как скучает Бог, скурю полпачки «Винстона», а неделю порежу мелко ломтиками работ, я буду убирать барахло из шкафа и не мечтать о гарде с витой строкой.
А если бы я был настоящим графом, то я, Господь, писал бы твоей рукой.

Тигра

Тучи сошлись в небесах над Лысой горой,
Ведьмы собрались на шабаш в честь нового дня.
Ты мне сказал, что ты будешь со мной,
Ты мне сказал, что не бросишь, не бросишь меня...

В этот день, когда люди забудут свои имена,
Когда все домовые проснутся от древнего сна.
И русалки при свете луны поведут хоровод,
И какой-то козёл заберётся в чужой огород.
Он поймёт, что дождались, доспали, дошли, дожили
До забытых времён, до края земли добрели.

Нам гадала колдунья по руке и на ветер степной, -
И летели, срываясь с ладони, птицы Сирин и Алконост.
Это сказки и мифы вернулись за мной и тобой,
Это значит, что можем и мы дотянуться до звёзд.
Это значит, - пришли времена исполненься мечты,
Это значит - вернулись законы древних богов.
Время чести и стали, магии и красоты,
Время танца с волками у полуночных костров...

Тучи сошлись в небесах над Лысой горой,
Ведьмы собрались на шабаш в честь нового дня.
Верь себе - и ты будешь собой!
Тень моя, я прошу, - не забудь про меня,
Тень моя...

Дана Сидерос (Шутник)
Русская народная

Ванька с размаху в стену втыкает нож: "как потемнеет лезвие -- кличь подмогу". Тащит к двери рюкзак, на больную ногу тяжко ступая. Молча глядит в окно. Там, за окном, сгущаются облака, тает кармин заката, поют сирены. Марья сидит, к груди подтянув колени, часто моргает, пялится на плакат со знаменитой четверкой из Ливерпуля, думает про себя "кто ж тебе поможет: глуп, неудачлив, хром, и такая рожа, будто в младенчестве в уксус тебя макнули".

Ванька шнурует ботинки, берет тесак, думает про себя "Не реви, ну что ты, ну некрасив, ну глуп. Тоже мне, забота. Ты у меня -- за ум, ты -- моя краса". Сам затворяет дверь, входит в темный лифт, едет, от вони рукой прикрывая нос. Марья себе позволяет немного слёз: ровно три капли и сдавленный жалкий всхлип.

Где-то за МКАДом -- бархатные поля. Ветер свистит, злые вести несёт с востока. Роща за окнами шепчет: суха осока, нежен шиповник, глух камень, сыра земля. Марья сидит на месте. Два дня. Две ночи. Что-то поёт под нос себе, как умеет. Вечером третьего дня нож в стене чернеет и начинает плакать и кровоточить. Марья хватает гладкую рукоять, тащит его из стенки, выходит в город. Думает про себя: "я иду, я скоро, ты постарайся как-нибудь устоять..."

***
За сгоревшим бором, плешивым камнем,
Под изрезанным звездами брюхом ночи
Он ревет, как боров, поёт с волками,
Прорастает, струится, преграды точит —
Мой двойник, несбывшийся лучший образ,
Невесомый, умеющий видеть кожей,
Пьющий лунный свет, быстрый, словно кобра,
Идеальный контур, избранник божий,
Ждущий утро у солнечного причала,
В высоту взмывающий пёстрой птицей.

Иногда он грезится мне ночами,
И наутро хочется удавиться.

Я — охапка слов, он — изящней хокку.
Он властитель времени — я не в силах
Обуздать даже мимику и походку.
Хоть бы там, на небе, перекосило
Тех, кто сортирует и делит чары,
Тех, кто пел его и меня чеканил.
Иногда я грежусь ему ночами.
Утром он пыхтит над черновиками:
Сгорблен, сер, испуган, сосредоточен,
Будто вдруг нащупал в себе прореху.

И когда он не может сложить двух строчек,
Я давлюсь злорадным, натужным смехом

Фэнтези

Мы встаем до света, накидываем плащи из искристой драконьей кожи, берем мешки и идем на запад, пока раскаленный щит поднимается над землёй, и ледок трещит под ногами, и тонко пищит москит. Мы ползем среди гор вдоль маленьких бурных рек, ядовитый дым из расщелин нам ест глаза, с каждым днем холодает, браге нас не согреть. Мы идем добывать дракона, возможно, треть или даже две трети из наc не придут назад.
По шести из нас плачут виселица и кол, трое -- мрази рангом поменьше, их ждут в тюрьме, у троих -- разбиты сердца: всем идти легко. Только мне так страшно, что целый день в горле ком. Я тринадцатый -- проводник, знаток этих мест. Мы не знаем толком, каков из себя дракон. Я слыхал, он, как только хочет, меняет вид: может стать человеком, птицей, кустом, рекой, он и сам иногда забывает, кто он такой, и годами живет в тумане, как будто спит.
Мы находим с утра на стоянке его следы, часовые не помнят ночи, но все дрожат, мы идем под флагом победы в узде беды. Вдалеке то и дело виден багровый дым, придорожные камни трещат, отпуская жар.
Я вожусь с костром, я могу развести костер из любой древесины и под любым дождем. Мне сегодня снилось: огонь из меня растет; я подскакивал с криком, пил воду и щеки тер.

И полет был высок, и коготь мой был остер, и сухая шкура шипела "Чего ты ждешь?"

Кушать подано

С экрана неспешно сползает стартовый титр.
Теперь в кадре улица, скоро включат луну.
Добро пожаловать, дети, у нас здесь тир:
Нас будут отстреливать раз в пятнадцать минут.

Я делаю первый шаг, маршрут мне знаком.
"Идти нужно медленно, медленно, не забудь..."
Минут через десять я буду лежать ничком
В фигурной меловой обводке, с дырой во лбу.

Так хочется убежать и махнуть на юг.
Вторая неделя проката: вторник, среда...
В анонсе написано "триллер", и я встаю
К убийце спиной, начинаю покорно ждать.

Секунды текут в мучительной тишине,
Шаги и стук сердца не стали включать в саундтрек.
Неважно. Я чую спиной, и сегодня мне
Удастся отметиться в этой дурной игре.

Я делаю выпад,
скалясь,
смеясь,
рыча,
Выбрасываю
заточку
из рукава.
Испуганный техработник жмёт на рычаг,
И лунный диск вдруг делается кровав.

Прощаюсь с противником.
Молча смотрю в его
Стремительно стекленеющие глаза.
Беру сигареты, бумажник, кастет и ствол,
Кромсаю экран и с треском врываюсь в зал.

Всё замерло. Меж рядами за литром литр
Течет ледяная, медово-густая жуть.
В анонсе написано "триллер", вы все пришли
За триллером.
Я вам его покажу.

Бестселлер

У него в гараже склад оружия и амбар бит, но на случай проверки на счетах и в кармане пусто. У него жена -- престарелая злобная барби с изводящей его неизменной повадкой пупса. И когда осенним ясным утром он застрелит её, достав, наконец, из-под плитки паркетной ствол, скажут, что правительство зомбирует население посредством телевидения и радиоволн. Охнут: "Был же обычный служащий банка, каких масса", вздрогнут: "Он улыбался, когда его уводили в машину". На допросе он рявкнет, что просил на завтрак кусок мяса, а не лекцию о пагубном действии холестерина. Прибегут даже эти -- в штатском. Почти с мольбой будут спрашивать, не было ли у него странных симптомов. Он поведает им, что жена была жутко дурна собой и совершенно, ну совсем не умела готовить.
Я могу подтвердить -- не умела. Ведь я описывал и её: шесть страниц парфюма и трёпа -- такая скука. Типажи картонны, но живы -- читатель обычно на них клюёт. Да и много ли нужно для бульварного покетбука? Всё бы ладно, тираж, гонорар, запой, пустой кинозал... есть одна загвоздка. Вернее, их даже две. Он не стал дожидаться полиции, как я про него писал.
А поехал ко мне.
И теперь барабанит в дверь.
Сижу, дурак дураком, уставившись в монитор, безрезультатно пытаюсь унять мандраж, успокаиваю себя тем, что я -- целый автор, а тот -- на лестничной клетке -- всего персонаж. Всего Персонаж за дверью палит в потолок, мир тонет в мареве, в липком поту, в бреду. "Понять бы только, развязка или пролог..."
Встаю. Выдыхаю. Иду отпирать. Иду.